| запись двадцатая |
[01 Jul 2009|05:53pm] |
Я прохожу мимо, а они мне шепчут, не открывая рта:
ты, говорят, не девочка, а мечта,
коса у тебя густа,
зелены глаза и нежны уста,
приходи, говорят, поболтать.
У нас, говорят, красота,
не то, что у вас там.
А то и вовсе оставайся у нас,
здесь уют, тишина,
земляника, ландыши, белена.
Оставайся, ты нравишься нам.
Я говорю, куда мне... и так полный воз вас тут.
И к тому же, мне рано - малолеток нигде не любят.
Они говорят, у нас нет ограничений по возрасту,
глянь на Оленьку, восемь лет - а уже в клубе.
Я смотрю на Оленьку,
та улыбается мне сквозь ретушь.
Я говорю: "Нет уж!"
И бегу, отбиваясь
от назойливых рук листвы,
к живым.
|
|
| запись девятнадцатая |
[22 Jun 2009|04:23pm] |
Тем, которые производят шум
сотнями тысяч тонн,
Этим, не могущим в тишине даже предаться еде,
c вросшими телефонными трубками,
с неумолкающим ртом...
Что, им всем так уж нужно
говорить каждый день?
Этим, которые двигают мебель в соседней квартире,
Включают динамик на полквартала,
стучат по клавишам всем отделом,
палят в меня децибелами,
выбивают во мне дыры...
Господи,
ты не мог бы
что-нибудь с ними сделать?
Много не нужно,
я знаю прайс наизусть
и помню, кто здесь начальник.
Пусть себе дышат, пусть ходят, моргают пусть.
Я просто хочу, чтобы они замолчали.
Хочу обернуть их ватой,
в поролон спеленать,
услышать, как сходит на нет
их мышиный писк,
их машинный лязг.
Хочу узнать, как звенит натянутая тишина,
тронуть её рукой, извлечь безупречное "ля".
Я понимаю, нас миллиарды, и все – как малые дети.
Я подожду, сколько надо, я, в общем-то, очень стойкий.
Но ты, похоже, давно оглох.
Иначе бы ты заметил,
как страшно шипит трасса и верещат стройки,
как причитают старухи,
жужжат мухи,
как в трубах журчит вода
и дрель за стеной стонет.
Как я стою здесь со спицей в ухе
и молотком наготове.
|
|
| запись восемнадцатая |
[09 Jun 2009|01:56pm] |
И вот планету уничтожают.
Никто не успевает опомниться: никто не наблюдает пожара, не слышит гулкой ангельской звонницы, не блеет монологи, не плачет, не бьётся в бесполезной истерике... В кино всё было как-то иначе -- взрывали крупный город в Америке. Хотя, конечно, чаще спасали, и это называлось "спасать весь мир", а дальше ударяли басами и выпускали хрупких мамаш с детьми.
В кино всё время падали стены, и было много слов, беготни, стрельбы. На деле — всё случилось мгновенно: всё просто в пять секунд перестало быть. Осталась только пара абзацев в буклете "Краткий Атлас Вселенной": "...опасно... ...посещать воздержаться... ... уничтожают выдр и тюленей..."
А ниже — пятна некой земной еды и надпись синим карандашом: "Зато у нас цветут синусоиды! Их красота любого приводит в шок. И пусть у нас невежество, грязь и дым, вам всё равно не встать с нами в ряд. Тот, кто не видел цвет синусоиды, жизнь прожил зря".
Владелец атласа — синий гигант Тхатто сидит в архивах четвертый год: ругает этот чертов земной цветок, и всё никак не найдёт.
|
|
| запись семнадцатая |
[25 May 2009|06:52pm] |
Самое время бросить работу и уехать на дачу.
Мазать на раны деревьев садовый вар
И молча бродить в какой-нибудь хвойной чаще.
Здесь -- задыхаются двигатели.
Своды метро плачут.
Всюду срезают траву,
срезанная трава
Пахнет травой, но гораздо ярче и слаще.
Гул поездов приобретает тональность стона.
Автомобили, дома, небо, ветер, птицы
Становятся прозрачней стекла.
Твоя чертова непрерывность в одну сторону
Возможно, никогда не родится.
А в другую -- уже пресеклась.
Был бы слесарь, токарь,
было бы больше толка
В том, над чем просиживал днями,
Чему так много отдал.
Ты болтаешься, выкушенный из кровотока,
Шевеля обрубленными корнями,
Подбирая оголенные провода.
Самое время пасть на колени, слушать звон колоколен --
Для соблюдения правил,
законов жанра,
И чтобы звон вымывал из памяти лица.
Но ты торопливо вбиваешь строку за строкою,
Подгоняемый невидимым голодным пожаром.
И никак не можешь
остановиться.
|
|
| запись шестнадцатая |
[18 May 2009|01:53pm] |
Сторож
Убери ножовку, оставь в рюкзаке паяльник,
Не пытайся найти прореху в броне ограды.
Идиот, никогда не ешь молодильных яблок!
Про волшебные яблоки в сказках не пишут правды.
У волшебных яблок другой алгоритм работы.
Лет тебе не вернут, глядишь, ещё и отнимут.
Просто мир после них уныл и смердит до рвоты,
Просто всякое яство горчит в сравнении с ними,
Просто тесен текст, и любой музыкант бездарен,
Просто всё, кроме яблок, становится слишком просто.
И сбежать нельзя, разве что отключить радары,
Разогнать команду и уплыть доживать на остров,
Стать смотрителем маяка, завести мэйн-куна,
В пять утра записывать сны, что к утру поспели…
Нет, умрёшь ты в итоге, как в сказке, безмерно юным.
Задохнёшься в своём постаревшем убогом теле.
Так что дуй отсюда, вот тебе леденцов пакетик --
Угостишь детей. И не сметь больше мне тут ползать!
Я ужасно добрый, как ты уже мог заметить.
Но собак спущу.
Для твоей же, конечно, пользы.
|
|
| запись пятнадцатая |
[11 May 2009|06:22pm] |
Один мой друг, воевавший в прошлом в Чечне,
Видевший там такое, чего, вроде как, и нет,
Что-то такое выращивает на окне:
То ли траву емшан, серебристую при луне,
То ли росток баобаба – убийцу мелких планет,
То ли драконьи зубы, опасней которых нет,
Особенно если сеять, не удаляя нерв.
В общем, этот мой друг – тот ещё экспонат.
Продал квартиру и дачу, чтобы купить семена,
Переселился в барак, весь день сидит у окна,
Следит за своей рассадой, хорошо ли освещена,
Достаточно ли тепла, не поникла ли, не больна,
Шепчет ей что-то, странно, что не поёт серенад…
И, конечно, этот садовник напрочь забыл про нас.
Я говорю, оставь свою зелень, у меня есть вино,
Он только машет рукой, дескать, спасибо, но
Я нужен моим росткам, нужен им день и ночь.
Они зацветут через десять лет, это предрешено.
Он говорит, представь, годами хранить одно.
Это почти как идти во тьме по вешкам звезд или нот,
Это почти как ехать домой или искать руно.
Я говорю, сиди, сколько хочешь, толку с этого нет.
Я говорю растеньица эти просто насмешка над
Глупым тобой…
И думаю, не украсть ли одно.
|
|
| запись тринадцатая |
[03 May 2009|02:23pm] |
Куплю тебе бусы из слёз исполинских сосен,
Духи из страны, где ветер лих и несносен,
Безумный оранжевый плащ, сапоги на осень,
Лазурный шарфик из запредельных высей.
Куплю тебе платьев, какие тогда носили,
Таких невесомых, расцветок невыносимых.
И стану тебя наряжать в невозможный синий,
В кровавых маках и звездах японских лилий.
Тебе не идёт этот жуткий крахмальный белый,
Все эти покровы и ленты... тут что ни делай --
Сегодня тебе не подходит твоё же тело.
Ты как? Всё прошло нормально?
На поезд села?
И как там у вас относятся к новосёлам?
|
|
| запись двенадцатая |
[26 Apr 2009|07:16pm] |
она приходит, если дело труба, и ясно, кто правит бал
неотвратимая как набат
спокойная, как аббат
в волосах бант
маленькая, грязная -- стыдоба
ненормальная худоба, трещинки на губах
когда она входит, затихает пальба, замолкает мольба
мужчины затыкают орущих баб, выключают гремящий бас
покидают кто дом, кто бар
собираются на площади у столба
или у входа в центральный банк
каждый знает: пришла судьба -- нужно не проебать
они оставляют дома женщин, детей и калек
каждый из них какой-нибудь клерк,
работает в городе много лет
водит древний форд или шевроле,
ковыряется по выходным в земле
ест по утрам омлет, вечером в баре орёт "налей"
пел в группе, но после как-то поблек...
и вот они идут в тишине и мгле,
как косяк дрейфующих кораблей
травы доходят им до колен, она ведёт их сквозь сизый лес
на обочине трассы среди пыльных стеблей
каждому вручает его билет
из ближайшего города -- на самолёт
на каждом билете -- косая черта
и причудливый красный штамп
каждая точка прибытия -- именно та
где приложение сил даст невиданный результат
воплотится мечта
нужно только выйти на трасу, поймать авто
не думать о том,
как дома будут роптать
заклинать возвратиться, круги топтать
о том, какая под ребрами пустота
улетает один из ста
как всегда, только один из ста
остальные становятся белыми, как береста
теребят рукава пальто
начинают шептать
что ещё будет шанс, что жизнь едва начата
и расходятся по домам, до второго шанса
не доживает никто
|
|
| запись одиннадцатая |
[17 Apr 2009|05:16pm] |
Один мой друг утверждает, что он андроид,
Похожий на Терминатора, но построен
Гораздо раньше. Он в бегах, вам не стоит
Его сердить, он неплохо собран и сварен,
И если злится, может ворочать сваи,
Взрываться и, не надрываясь, покончить с вами.
Он был построен японцами в сорок пятом,
Он должен был стать универсальным солдатом,
Оружием против Соединенных Штатов,
Но был героически свистнут нашей разведкой,
А позже забыт. И теперь вот -- штаны с заплаткой,
Война с соседкой, зарплатка, заправка водкой.
Но он мне признался между второй и третьей,
Что хочет тоже когда-нибудь старость встретить,
Любить, здоровье растратить, и чтобы дети.
Сказал, что решил вытаскивать постепенно
Железные части из тела и на замену
Вшивать живые. Сказал и вскрыл себе вены.
Они оказались вены -- не сплав титана.
Сидим в травмпункте. Оба в домашних тапках.
Уже в пятый раз - нам скоро дадут здесь ставку...
Я знаю, что он не в себе, даже видел справку
От психиатра. Но оцените, как ловко
Придумали эти японцы: ведь не поймешь же,
Что там железки -- под этим мясом. И кожей.
|
|
| запись десятая |
[08 Apr 2009|01:02pm] |
...В каждой такой примерочной -- дивные зеркала,
В них ты всегда чуть краше и чуть стройней.
Правильный цвет парчи и расстановка ламп:
Фокус простой, но ты изумлен и нем...
Ты примеряешь преданность -- сорок шестой размер,
Преданность как-то не очень тебе идёт.
Энтузиазм пестрит.
Снобизм безвкусен и сер.
Радость уместна разве что под дождём.
Искренность дорого стоит.
Глупость ещё вчера
всю разобрали -- модный сейчас фасон.
Ты остаешься в белье (беспомощность)
и в башмаках (хандра).
Отодвигаешь шторку, выходишь вон.
Смотришь с улыбкой, как расступаются
гости и персонал,
Молча идёшь мимо касс,
манекенов,
мимо полок с тряпьём
К выходу. А снаружи на плечи
вдруг ложится весна.
Смотришь на новый наряд и думаешь:
О! Наконец, моё.
|
|
| запись девятая |
[28 Mar 2009|12:44pm] |
Один мой друг подбирает бездомных кошек,
Несёт их домой, отмывает, ласкает, кормит.
Они у него в квартире пускают корни:
Любой подходящий ящичек, коврик, ковшик,
Конечно, уже оккупирован, не осталось
Такого угла, где не жили бы эти черти.
Мой друг говорит, они спасают от смерти.
Я молча включаю скепсис, киваю, скалюсь.
Он тратит все деньги на корм и лекарства кошкам,
И я удивляюсь, как он ещё сам не съеден.
Он дарит котят прохожим, друзьям, соседям.
Мне тоже всучил какого-то хромоножку
С ободранным ухом и золотыми глазами,
Тогда ещё умещавшегося на ладони...
Я, кстати, заботливый сын и почетный донор,
Я честно тружусь, не пью, возвращаю займы.
Но все эти ценные качества бесполезны,
Они не идут в зачет, ничего не стоят,
Когда по ночам за окнами кто-то стонет,
И в пении проводов слышен посвист лезвий,
Когда потолок опускается, тьмы бездонней,
И смерть затекает в стоки, сочится в щели,
Когда она садится на край постели
И гладит меня по щеке ледяной ладонью,
Всё тело сводит, к нёбу язык припаян,
Смотрю ей в глаза, не могу отвести взгляда.
Мой кот Хромоножка подходит, ложится рядом.
Она отступает.
|
|
| запись восьмая |
[11 Mar 2009|12:34am] |
За сгоревшим бором, плешивым камнем,
Под изрезанным звездами брюхом ночи
Он ревет, как боров, поёт с волками,
Прорастает, струится, преграды точит —
Мой двойник, несбывшийся лучший образ,
Невесомый, умеющий видеть кожей,
Пьющий лунный свет, быстрый, словно кобра,
Идеальный контур, избранник божий,
Ждущий утро у солнечного причала,
В высоту взмывающий пёстрой птицей.
Иногда он грезится мне ночами,
И наутро хочется удавиться.
Я — охапка слов, он — изящней хокку.
Он властитель времени — я не в силах
Обуздать даже мимику и походку.
Хоть бы там, на небе, перекосило
Тех, кто сортирует и делит чары,
Тех кто пел его и меня чеканил.
Иногда я грежусь ему ночами.
Утром он пыхтит над черновиками:
Сгорблен, сер, испуган, сосредоточен,
Будто вдруг нащупал в себе прореху.
И когда он не может сложить двух строчек,
Я давлюсь злорадным, натужным смехом.
|
|
| Анонс |
[24 Feb 2009|12:23pm] |
Я опять это... того... в общем, вот.
PS: Мне очень лестно стоять (сидеть? торчать? быть?) в одном номере с этими авторами. Их правда стоит почитать всех, они прекрасные. Просто захотелось сказать.
|
|
| запись седьмая |
[17 Feb 2009|07:43pm] |
Один мой друг не покидает квартиры
Последние, кажется, полтора года
Только затем, чтобы его не схватили
За то, что он представитель древнего рода.
Последний вменяемый живой наследник
Людей, умевших говорить с цветами,
Отличавших зимние стихи от летних,
Игравших фламенко на рожке и тамтаме,
Умевших шить из любых материй,
Властителей чудесного застенного мира,
Друзей людоедов, драконов и пери,
Любителей мёда, коньяка и кефира.
Из-за такого родства мой друг всегда неустроен,
Он не помнит данного слова и не умеет работать,
У него какая-то, вроде бы, пятая группа крови,
Потому за ним постоянно идёт охота.
Он не даёт сделать радио громче и на полтона.
К окошку – только ползком, как какой-то киллер,
Он точно знает: у них повсюду шпионы.
Обычные люди не бывают такими.
Порой мне кажется, он просто лентяй и пройдоха,
Но после поездок в метро или походов в больницу
Ругаю себя за то, что думал о нем плохо,
Еду к нему среди ночи, покупаю паштет и пиццу,
Жарю ему оладьи, чищу окна, мою посуду,
Даю ему денег в долг, прекрасно зная, что кинет.
Мой друг абсолютно прав, шпионы – они повсюду.
Обычные люди не могут, не должны быть такими.
|
|
| запись шестая |
[16 Feb 2009|03:06pm] |
Инструкция
Сказать по правде: достал ты своими искрами,
Больной головой, юродством своим вот этим.
Валяй, напиши подробно, какой ты избранный,
Как сам Господь подмигнул тебе на фуршете,
Как строки твои посмертно покроют славою,
Как нас берегут от бед стиль твой, ритм твой, вдох твой...
Любовницу, как и маму, зовут Любавою,
А всё туда же: лезешь таранить догмы.
Давай я тебе расскажу, как тут всё устроено,
По-быстрому, без таблеток, гриба и стопки.
Сперва обзаводишься диким осиным роем и
Устраиваешь гнездо в черепной коробке.
Потом лепишь манию, крохотную, но милую,
Живешь с ней год, пьешь портвейн и цветешь неврозами,
Хмельной медбрат ставит капельницу с чернилами,
Подтягивает ремни и меняет простыни.
Хватаешь ос на лету, давишь, давишь, давишь их,
Не спишь ночами, ночами тебе не спится,
Сидишь, согнувшись, лупишь по черным клавишам,
И в пасти заржавленной вскидываются спицы,
Терзают ленту, катушки ходят в резьбе, поют,
Каретка звенит, похрипывает немножко.
Смотри, наслаждайся: именно так и бегают
Фантазии на тоненьких длинных ножках.
Сказать по правде, достал ты своими спазмами.
Нет, это не казнь, ты снова всё перепутал.
Машинка в норме: винты подтянуты, оси смазаны.
Следи за руками, старт в любую минуту.
Игры не начнут ни чернила ночи, ни скрип пера --
Знакомый железный лязг, насекомый стрекот.
Не бойся, маленький, это же просто литера:
Ударит с размаху, и в небе проступят строки.
|
|
| запись пятая |
[08 Feb 2009|08:25pm] |
Один мой друг, тощий, с постоянными болями
В голове, седой заика с трясущимися руками,
Сделал себе квартиру, торгуя автомобилями,
Заправлялся пивом и бандитскими боевиками,
Пока однажды не нашел прямо у себя под диваном
Автономное государство человекообразных змей.
Его повязали дома с крупной партией героина,
Понимаешь, - объясняет он мне, - он у них как соя и нефть,
Они делают из него конфеты и электричество,
У нас это смерть, а у них -- мармелад, шампунь и бензин!
Отдать им его -- это выгодно и для них, и для человечества.
Я киваю, действительно выгодно, нечего возразить.
Отсидел положенный срок, вернулся, полез под диван,
Там дымящиеся руины, трупы, с братом воюет брат:
Без присмотра у них случился постмодерн и армагеддон.
Друг мой взвыл и прыгнул в окно, но сломал только два ребра.
Я не верю ему, конечно, всякий может вот так трепаться,
К тому же он медленно думает и не запоминает лица.
Видимо, он просто врет, что этаж был шестнадцатый,
Нельзя же упасть с такой высоты
и не разбиться.
|
|
| хвастаюсь |
[03 Feb 2009|01:50am] |
Знаете, у меня уже очень давно стойкое ощущение, что мне падают какие-то совершенно незаслуженные плюшки, и когда-нибудь потом с меня за них спросится. Думаю, так всё и есть на самом деле. Потому что я давно в черном списке Дедушки Мороза, а подарки на рождество мне всё равно приходят исправно. И на все другие праздники. И даже просто так. Вот сейчас мне прилетело по голове картинкой к моим текстам. Это будет в очередном номере "КЭ", как я понимаю.
Автор: Ильче ![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif) ilyushka
Да, это черновик, он мне больше нравится. Итоговый вариант под катом.
( Read more... )
Ильче, спасибо! Она очень, очень здоровская.
|
|
| запись четвертая |
[28 Jan 2009|07:31pm] |
Не будет истории пафосней и чудесней: мой лучший герой -- в эпицентре военных действий. При нем пулемет, но если бы он был детский, расклад бы не стал сложнее или страшней. К рассвету кажется: пушки палят напевно. Награда за всё -- не орден и не царевна: в двух днях пути -- его родная деревня, но он не решается даже думать о ней. Дорога домой -- три пролеска, четыре брода. Стремительно наползает линия фронта. Сдержать наступление может, допустим, рота, но есть -- десяток бойцов и припасов воз. В армейских пайках -- питательный вкусный радий, но он не взял, ему ли, громиле, брать их? Он с детства защитник младших сестер и братьев. В нём девять дюймов, считая пятнистый хвост. Сейчас я добавлю абсурда и суматохи, сказав, что сестры и братья зеленоухи, сказав, что с прошлого месяца эти крохи не съели ни капли меди и серебра. И пусть у малюток коротковаты лапки, они надевают свои меховые шапки, они залезают на ящики и коробки, льют пули в заводе и ждут, что вернется брат.
Всё кончится скоро, и будут враги разбиты, и брюхо набито, и даже лицо умыто, и будут салюты, чепчики, аты-баты, медаль, увольнение, дом, родные глаза.
Я знаю всё, но вряд ли хоть что-то выдам. В руках у него пулемётик, видавший виды, он жмёт из себя безумный последний выдох, последний залп, сто пятый последний залп...
Ты спросишь меня: "Так он тушкан или выдра?"
Смеюсь в ответ.
И страшно, не рассказать.
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
|
|
|
|
