?

Log in

No account? Create an account

* * *

А может и правы
все эти печальные мэтры?
Уйти в глубину,
чинно плыть, прохладно мерцать,
любым собеседникам предпочитая Гомера,
Шекспира, Вийона,
какого-нибудь мертвеца.
Небрежно,
и как бы потягиваясь на гласных,
раскладывать крупные мысли
на круглый стол.
Приятно об этом думать, в ботинках тесных
шагая под собственный скрежет “А ну пошел!”
Толкая тяжелую тачку, кляня погоду,
к нетронутой глыбе примериваясь кайлом.
И гладить потом аммонита
в отделке свода --
внимательным взглядом, слабым своим теплом.
Оглядывать зал, наслаждаясь его простором,
чудесной минутой заслуженной тишины.
И двигаться нехотя к выходу, за которым
конечно, уже толпятся.
Обречены
слоняться за мной все время, не отставая.
Залатанный шлейф,
разношерстный парад калек.
Цепочка несбывшихся, гордая и кривая.
Ватага несказанных -- в тине, земле, золе.
Нестройной колонной хромые обломки речи.
Процессия нежных, сонных, тупых зайчат.
И хочется рассказать, как они лепечут.
Но это будет неправда.
Они кричат.

* * *

Для простоты возьмем, ну, допустим, зайца --
заяц герой былинный, его не жалко.
Зубы февральского утра в бочок вонзаются,
заяц зевает в пробке -- он горожанка;
заяц томится в офисе -- он дизайнер;
заяц бежит в театр -- она в контексте;
заяц заранее место у входа занял;
заяц жует устало капустку в тесте.
Заяц пушистый, крепкий, веселый, быстрый.
Заяц тревожная, толстая, дура что ли.
Пляшет на вечеринке -- веером искры.
Плачет в платочек -- мех бережет от соли.

Заяц зажат и скрючен, как черт в шкатулке;
заяц из города едет в родные Грязи;
зайца колотит от страха на верхней полке --
оземь разбила смартфон и полдня без связи.
В Грязях чужого видят в конце тропинки,
правда, потом признают своим, по повадке.
Заяц лежит без сил, отскакав поминки,
в позе креветки в детской своей кроватке.

Трудно уснуть в тишине, глядя в морду лунью,
заяц поет сам себе. Слова колыбельной
вдруг прорастают в память степной полынью,
голосом мамы, треском пластинки пыльной.
Вдруг прорастают, затверженные зайчонком,
после забытые зайцем под половицей.
Заяц поет, бубнит, все, что помнит, чохом,
высохшим ртом, не может остановиться.
Будто шуршал листвой, но не знал о лесе;
навзничь упала -- увидела сверху кроны;
землю копнул, нашел сам себя в земле, сел,
перебирает косточки потрясенно.

Заяц выходит в полночь, к неясной цели:
тропка, колодец, укутанный сноп малины.
Заяц ныряет в чащу, ручищи елей,
с шумом смыкаясь, скрывают белую спину.
Дальше прыжок, затемнение, поезд, тамбур.
Заяц не помнит прошедшего дня, хоть тресни,
но отчего-то знает, что нет метафор
в страшных змеиных словах угомонной песни.
Нет ни одной метафоры, здесь и далее
все понимай буквально, читай подробно.
Пели мы пели, уснули быстрее пули.
Спали мы спали, проспали войну бескровно.
Спали мы спали, проснулся кто-то другой.

БОЛЬШОЙ ЗАКАЗ

"Здесь точно всё?" -- он хмурится едва,
рассматривает слиток
и рукавом трясёт, из рукава
бесшумно лезет свита.
Бухгалтер наша сдерживает крик,
и мы ей благодарны.
А крысы на фургоне и внутри.
Он ржет: "Проверка данных".

Когда последний хвост ныряет под
зеленый твид жилета,
он говорит: "Все чисто, мчите в порт",
поглаживая флейту.

Все двигаются медленно, кто в чём
застигнут, кто-то в тёплом,
а кто босой, с мочалкой за плечом.
Но наши волонтёры
подвозят пледы, кеды, кипяток,
шатры к ночевке ставят,
готовят,
и следят, чтобы никто
не выбился из стаи.

А он идет,
не спит, не ест, не пьет.
Смеется, сука.
И вроде дует -- только звука нет,
не слышно звука.

Бойцы смеются тоже, их ведут
как будто и не ноты,
а искры детских снов: мальки в пруду, и мамины компоты, и пыльная полынь в полдневный зной, и запах канифоли, и папа послезавтра выходной, "ну, за грибами, что ли?". Лампадка бабушки, больной живот, ломтей арбузных блюдо.
Мелодий нет,
но армия идёт.
Марш по домам отсюда.

А та, что, как у шведского стола,
тут жрёт, не прекращая,
услышит завтра:
”Бабка, ты бы шла.
Питайся овощами".

ЧЕТЫРЕ ЧАСА

Двое на диване, за столиком в кафе,
где я третий год оставляю чудовищные суммы,
просто потому, что тут меня, как рыбку в аквариуме —
не трогают и кормят.

Так вот,
за столиком двое
очень молодых людей.
Это смешно, я впервые в жизни
говорю о людях, что они молодые.
Так вот,
двое сидят, обнявшись,
четыре часа.

Я успеваю сделать свою работу,
съесть несколько сложных красивых слов
(гуакамоле, шиитаки, карпаччо).
Они сидят, обнявшись.

Я успеваю пожурчать в чате,
порычать в комментариях,
поучаствовать в совещании по телефону,
съесть набор “трехстопный хорей”
(рислинг, чеддер, груша).
Они сидят, обнявшись.

Вбегают нарядные люди,
фотографы, ассистенты, осветители.
Размахивают лампами и отражателями.
Девушка в шарфе говорит девушке в платье
“не зажимайся,
ты просто идешь по кафешке, тебе хорошо”.
Я понимаю, что сижу в модном месте.
Они сидят, обнявшись.

Девушка в шарфе раскладывает штатив,
что-то щелкает громко.
Мои вздрагивают и сжимаются,
но продолжают сидеть, обнявшись.
Не ерзают, как люди, которым негде.
Не щебечут, как люди, которым есть где.
Просто застыли во времени,
подпирают друг друга.

С вами был ежегодный,
одинокий верлибр о любви.
Но только не надо думать,
что это была любовная лирика.
Это вообще не лирика.
Это физика
усталости
друг без друга.

ТРИ ЧЕТВЕРТИ

Сразу пропустим завязку,
шесть экспозиций
с медленным вводом героев,
флешбек, пейзаж.
В зале с камином ужин:
статичный план, красивые лица.
В кресле ютится автор,
желает отделаться и напиться,
скучный, как зубр
(а на вид тридцати не дашь).

Сумерки зреют, вино чудесного свойства
нежно качает лёд.
Как челеста, бокал звенит.
Время к шести,
в шесть по плану -- торт и убийство.
Торт испечен и ждёт.
Кто-то будет убит.

В плавном течении замысла
есть загвоздка,
одна заминка:
в каждом, кто был намечен гноить и рвать,
тихо стоит пятиклассник у перекрестка,
(в котомке сменка),
тихо стоит и дышит едва-едва.
Смотрит со свежим чувством,
как свет домов от дождя дробится,
будущий летчик,
врач,
астроном,
смотритель слонов.

В зале с камином ужин,
никто не торопится стать убийцей.
Впрочем, я чую движение за спиной.

В лоджию ветер доносит обрывки вальса,
бубнит одну из
старых считалок, где утка, игла и дуб.
Логика текста велит мне
не волноваться.
Я не волнуюсь.
Я улыбаюсь скромно, я жду.
Я жду.

НАПУТСТВИЕ

Здесь ничего не работает,
но не так, как ты опасался.
Скатерть бела,
на скатерти в блюдах грибы и сальце.
Печка бела, пироги
дышат, вздымают бока.
Речка бела, не скисла, сливки, как облака.
Лебеди белы, беги,
наворачивая круги,
за ногу схватят -- останешься без ноги.

Это раньше ты был
смышленый малыш, до чего же мил и пригож,
волк не ест, не кусает вошь, разбойник роняет нож.
А теперь ни ночлега, ни схрона старого
не найдешь.
Все цветёт, но не для того,
кто угрюм, одышлив и тучен,
безоружен и безразличен
и убивцам этим летучим,
и реке, и печке, и прочим предметам быта.
Здесь ничего не работает.
И не начнет работать.
Можешь присказки повторять до седьмого пота.
Верещать “с нами так нельзя”,
в киселе скользя.

Здесь ничего не работает,
и это лучшая новость.
Как бы умники вроде тебя ни ершились,
а все равно вас
воздух местный отравит,
топь впитает и прожует.
Так что двигай до перекрестка,
там колодец, в колодце грот,
в гроте ждёт мой молочный брат,
у него собачий приют.

У первого пса — кроткий нрав
и сундук серебра.
У второго — рыжая грива
и простое огниво.
Третья псина
хранит канистру бензина.

Всё бери.
А разрыв-травы
на заднем дворе нарви.

В центре мира высокий терем —
рвы, заборы, неблизкий путь.
Дальше сам разберешься.
Не мне тебе объяснять.

ЧАЙ

— ...А помнишь, был у тебя парнишка,
из этих, жили еще тут рядом, —
говорит аппаратчик
мукомольного производства
6-го разряда,
докладывая себе
еще кусок пирога, —
Помнишь? Пририсовал усатому
усы.

— Забудешь такое, —
смеется заслуженный педагог
с пожизненным стажем, —
Петровна визжит “замазать”, а как мы это замажем?
Малой старался, работал густо,
сам в гуталине весь.
Отмыли, ждали, когда придут.

— И как, пришли?
— Я же здесь.

Да честно-то говоря, кому мы были нужны.
А страшно же всё равно.
У меня, кстати, в пятом -- два его внука,
такие же шалуны.
Близнецы, просто бешеный осьминог.
Сам он умер в прошлом году,
говорили, рак.

-- Надо же, -- охает аппаратчик 6-го разряда, --
Только я живу и живу. Помирать мне надо.
У вас же со мной не жизнь, а мешок тревог.
-- Ты опять за свое, перестань, --
огрызается педагог,
мимо чашки льет кипяток,
прямо на руку. И садится, и начинает выть.

-- Маленькая моя, иди, я подую,
у собачки боли, у кошки боли,
а у тебя заживи.

внезапно

Милый человек, кинувший мне на яндекс денег)
Спасибо, мне приятно) Но вы бы хоть подписались или записочку черкнули, надо же знать, кому сказать спасибо)

Другие мои страницы

Метки

Календарь

Сентябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com