munk-2

* * *

Был ли ты стрекозой или майской грозой,
полз ли сон твой лозой
или мчался борзой,
что бормочешь ты шепотом, стоя босой
в семь утра,
в центре средней своей полосы?
Что за звуки мычишь, намывая щеку,
и смотря, как у раковины на боку
водяные вспухают жилы,
слыша, как трубы воют.
Все ли живы?
Все ли на воле?

Из вагона сочишься угрем в переход,
распластавшись, плывешь,
как ковер-пароход,
сквозь кипящую гущу мальков и господ,
продавцов, осьминогов, студентов, торпед,
чтобы выплеснуться в снегопад.
Следопыт угадал бы в следах на снегу
то, что я, следовед, прочитать не могу,
то, что скроют, пусты и лживы,
радиоволны.
Все ли живы?
Все ли на воле?

Неуместны вопросы, но заговор прост,
пой всерьёз, как псалом,
ляпай в шутку, как тост.
Перечти всех своих: из болот и из гнезд,
коз, тритонов и крыс, всех фасонов и рас,
восходящих, лежащих, катящихся вниз.
Отмотай всех к началу, засни и смотри,
как слетали на сахарный наст снегири,
как вы всё проверяли: горит -- не горит,
прыгал почерк, ботинки скакали в пыли,
у кота не боли, у кита не боли,
как сигали за гаражи вы,
подсолнухи крали с поля.
Все ли живы?
Все ли на воле?

Что-то рыщет, ища поживы.
Вот один, там, где было двое.
munk-2

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ [композиция]

Ни сачком уловить

бесстыдную легкость детства,

ни приметить точку, где время его доело.

Вот вы стаей несётесь к речке,

вереща и забыв раздеться.

Десять пыльных местных чертят

и ты -- городской маршмеллоу.

Мелкий -- мокнешь до синевы

и ныряешь в любую лужу,

без скандала и боя не покидаешь пляж.


Что ж, ликуй, получай монтаж.

Сам живешь. Сам жуешь свой ужин.

Сам себя, запихнув в обнову, отводишь в ложу.

Месяц в городе возле моря.

И что же? Что же?

Даже ножку не обмакнёшь?


Месяц в городе возле моря,

каким уродом

предстаешь пред собой семилетним:

не плескался, имел -- не брал.

Просто слушал его дыхание где-то рядом,

просыпаясь в пустую вселенную в пять утра.

И ходил каждый час проверять,

как тревожный сторож,

все ли мачты на месте,

в норме ли горизонт.


Ладно, всё это сопли.

Но стихи -- часто сопли, что уж.

Как-то раз

по дороге домой замечаю окна СИЗО --

тоже с видом на море.


Владельцы бежевых спален,

посетители устричных,

зрители грустных пьес

от такого бы вида плакали и мечтали

натворить что-нибудь,

попасться да и присесть.


Возвращаюсь к своим проблемам:

эклеры -- редко;

текст, как видите, рыхлый;

жизнь ничему не учит.

Я не знаю: море в окне украшает клетку

или делает жутче?


Собираюсь ползти домой, 

ну, вернее, в место постоя.

И мечта у меня простая --

снять ботинки и выпить чая.

Но иду под уклон,

разгоняюсь, бегу, взлетаю --

потому что могу,

и погода не подкачала.


Владивосток, 2020

munk-2

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ [живопись]

Как бы ни был изящен узор ледяной:

крылья, лилии, ковыли --

кто-то теплый пройдёт и ладонью дыру протопит.

Просто древний рефлекс,

жест пещерный: тут мы прошли,

излучали жар, извергали слова и топот.


Ты, конечно, не думаешь так,

просто смотришь, как тает лед.

Завитушки -- хлам, поскольку тебе пять лет,

ты и кот-теплый-бок, ты и бог из палеолита.

Трудный вечер сегодня у бога и у кота,

из паркетных щелей растекается темнота.

Ты сбежал бы, да дверь закрыта.


Ты рассеял бы мрак (есть ночник), но давал зарок.

У тебя есть медведь и лев, но какой с них прок.

Ты обычно могучий, невозмутимый, ловкий.

Просто племя твоё, нарядившись, ушло в кино:

наревелся, охрип и оттаиваешь окно,

чтобы высмотреть их, идущих от остановки.


Как бы ни был изящен узор ледяной:

свод в нервюрах, ряды колонн --

кто-то теплый оставит проталину приходящим.

Не попасть за стекло,

но хотя бы смотреть в тепло,

где, как рыбки, мелькают родные, таскают вещи,

гладят спящих своих мальков, кривозубых, тощих,

и вздыхают едва заметно и тяжело.


Новосибирск, 2020

munk-2

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ [рисунок]

Память -- не ткань, а котел реприз,
как в разговорнике инглиш-рашн.
Что-то вроде:

-- Как мне пройти к молчальной?
-- Молчальная на углу.


-- У меня умирает рыбка, -- грустит Наташа.
-- Что-то предпринимаешь? -- спрашиваю.
-- Стучу, -- говорит, -- по стеклу.

Мы с Наташей идём в художку
под майским ливнем.
Здравый смысл верещит "ангина",

но мы не внемлем.
Даже луж не обходим,

гордо шествуем Мокрым Маршем,
из-под всех козырьков и крыш

нам свистят и машут.
Мы едим пломбир и поём --

придаем завершенность действу.

Кстати, даже простуды не будет.

Учитель велит раздеться
(в наши дни тревожное место) и целый час,
бросив Наташе скатерть (ситец),
мне — гардину (атлас),
утюжит нашу одежду, пока мы с довольным видом,
разряженные, как греки, копируем глаз Давида.


Вам неважно, но я скажу.
У меня тогда получился собственный глаз,
а у Наташи — глаз А. Г. Кузнецова,
учителя рисования. Но не этого, а другого.


Нас учили конструкции глаза,

тому, что нельзя начинать с глаза,

как пишется фреска, и как представляться веско.

Мы учились чернила втирать в порезы,

кисть вытирать о студийные занавески

и вылить в вазу с засохшей розой

бурую воду с краской

(мы были домашние дети,

и делали вид, что мы не,

но как-то весной стебелёк сухой

зацвел у нас на окне).


Память -- вода, но не эта, в кране,

когда прикатил, тарелку берешь под пельмени,

и чувствуешь -- липкая.

И думаешь -- мама стареет.

Стоишь и перемываешь весь шкаф,

будто это что-то изменит.

Не та, в допотопной вазе,

не в кране, не в батарее.

А та, у которой мнешься на светофоре,

за пару секунд до того,

как что-то промчится, серее горя --

обрызгает с головой.

Казань, 2020

munk-2

НЕ ВЕДАЯ СТЫДА

Что я думаю, когда бросаю
на кучу земли и лапника
последнюю ветку?
Что фильмы и сериалы
создают ложный образ этой минуты.
Что надо куда-то деть и лопату,
и одежду свою вот эту.
А свитер, кстати, любимый.
Слышь, как там тебя, Игорёк,
лучший свитер из-за тебя похерю.
А мог пропетлять,
промолчать, проглотить, проехать.
Подумаешь, важность --
шутили и хохотали.
Могли и не дошутиться,
не выдумать просто случайно
такую крутую вещь.
И всё, никаких проблем --
попили спокойно кофе и разошлись.
Но нет же, черт меня дернул ляпнуть.
И черт тебя дернул ответить.
И черт меня дернул прямо аж скетч
сыграть какой-то экспромтом.
И черт тебя дернул шепнуть,
слушай, это же гениально.
И черт меня дернул достать планшет,
и записать всё дословно.
И черт тебя дернул воскликнуть, ух ты,
так вот, как рождаются тексты.
Из глупости из такой, из буквально мема.
А я-то думал, прости, что это от бога.
А вот оно как, на бегу,
а я внезапно свидетель,
и даже, странно, но факт,
немного участник.
Нет, знаешь, свитер оставлю,
простирну хорошенько.
Сейчас такие машинки,
такие средства для стирки,
что тот,
кто ругает ребенка за грязь на куртке,
делает это от глупости, больше ни от чего.
Свитер точно оставлю,
а лопату подброшу на стройку,
это умно, лопату в лопатный стог.
Мы вообще, хоть и выглядим малахольно,
мозгом сильны, Игорёк.
В общем, тебе уже ровно, но чтоб ты знал:
это и правда от бога.
Точно от бога.
2020
munk-2

АВГУСТ

Поскольку запостить сюда просто текст не получается (не проходит по объему), вот просто ссылка на файл:
https://www.dropbox.com/s/nq8uxv67x3nz8hp/%D0%90%D0%B2%D0%B3%D1%83%D1%81%D1%82.docx?dl=0&fbclid=IwAR3Vcfe58ysHAxRY4EsEg5Kd3qgnATupYLsMnNt5aKDkuRIHeaRli4g8ljE

Поэма, кхе-кхе.
munk-2

* * *

А может и правы
все эти печальные мэтры?
Уйти в глубину,
чинно плыть, прохладно мерцать,
любым собеседникам предпочитая Гомера,
Шекспира, Вийона,
какого-нибудь мертвеца.
Небрежно,
и как бы потягиваясь на гласных,
раскладывать крупные мысли
на круглый стол.
Приятно об этом думать, в ботинках тесных
шагая под собственный скрежет “А ну пошел!”
Толкая тяжелую тачку, кляня погоду,
к нетронутой глыбе примериваясь кайлом.
И гладить потом аммонита
в отделке свода --
внимательным взглядом, слабым своим теплом.
Оглядывать зал, наслаждаясь его простором,
чудесной минутой заслуженной тишины.
И двигаться нехотя к выходу, за которым
конечно, уже толпятся.
Обречены
слоняться за мной все время, не отставая.
Залатанный шлейф,
разношерстный парад калек.
Цепочка несбывшихся, гордая и кривая.
Ватага несказанных -- в тине, земле, золе.
Нестройной колонной хромые обломки речи.
Процессия нежных, сонных, тупых зайчат.
И хочется рассказать, как они лепечут.
Но это будет неправда.
Они кричат.

munk-2

* * *

Для простоты возьмем, ну, допустим, зайца --
заяц герой былинный, его не жалко.
Зубы февральского утра в бочок вонзаются,
заяц зевает в пробке -- он горожанка;
заяц томится в офисе -- он дизайнер;
заяц бежит в театр -- она в контексте;
заяц заранее место у входа занял;
заяц жует устало капустку в тесте.
Заяц пушистый, крепкий, веселый, быстрый.
Заяц тревожная, толстая, дура что ли.
Пляшет на вечеринке -- веером искры.
Плачет в платочек -- мех бережет от соли.

Заяц зажат и скрючен, как черт в шкатулке;
заяц из города едет в родные Грязи;
зайца колотит от страха на верхней полке --
оземь разбила смартфон и полдня без связи.
В Грязях чужого видят в конце тропинки,
правда, потом признают своим, по повадке.
Заяц лежит без сил, отскакав поминки,
в позе креветки в детской своей кроватке.

Трудно уснуть в тишине, глядя в морду лунью,
заяц поет сам себе. Слова колыбельной
вдруг прорастают в память степной полынью,
голосом мамы, треском пластинки пыльной.
Вдруг прорастают, затверженные зайчонком,
после забытые зайцем под половицей.
Заяц поет, бубнит, все, что помнит, чохом,
высохшим ртом, не может остановиться.
Будто шуршал листвой, но не знал о лесе;
навзничь упала -- увидела сверху кроны;
землю копнул, нашел сам себя в земле, сел,
перебирает косточки потрясенно.

Заяц выходит в полночь, к неясной цели:
тропка, колодец, укутанный сноп малины.
Заяц ныряет в чащу, ручищи елей,
с шумом смыкаясь, скрывают белую спину.
Дальше прыжок, затемнение, поезд, тамбур.
Заяц не помнит прошедшего дня, хоть тресни,
но отчего-то знает, что нет метафор
в страшных змеиных словах угомонной песни.
Нет ни одной метафоры, здесь и далее
все понимай буквально, читай подробно.
Пели мы пели, уснули быстрее пули.
Спали мы спали, проспали войну бескровно.
Спали мы спали, проснулся кто-то другой.