munk-2

* * *

Не парады лгунов,
и не тот, кто убил и убыл,
не таящая мертвый город речная гладь --
это правда смешно, но меня занимают зубы,
а должны бы большие истории занимать.

Вот пока не сточились,
то болели, а то качались
на качелях "кузнечик" у бабушки во дворе.
Мы же в принципе знали, 
откуда в стакане челюсть,
но подробностями сюжет обрастает через
три десятка страниц,
так что прыгали, не кручинясь,
детской пастью бесстрашной
взламывали орех.
А сейчас завернулись в мягкое,
ждем спасения,
в недрах глотки скрываем выкрики и плевки. 
Скажем, губы --
зефир свежайший, бутон весенний,
а под ним первобытный ужас:
резцы, клыки.
И какой-нибудь вечно ноет, 
что бедам дна нет,
кособокий другой ось титановую несёт,
третий боль производит, будто за этим нанят.
А один просто взял и выпал.
И это всё.

Здесь пора завершить тираду речным рефреном:
зуб у рыбов нет или ровно наоборот.
То, что в марте унес прибой --
вернет в ноябре нам.
Или нет.
munk-2

ЦИФРОВАЯ

Почтовый курьер по Тверской везёт треугольники. Шпион-беспилотник стрекочет в свежей листве. Тиран просыпается: розовый, хрупкий, голенький, остатки тревожного сна оттирает с век. Нашаривает смартфон без ай-ди и камеры, орущий будильник смахивает за край, и час еще лопает шарики, ловит руками рыб, листает фейсбук — сколько лайкнули со вчера. В душе у него клокотание, скрип и жжение — соседний правитель, долг в кулачке зажав, прислал, хитрый чёрт, приглашение в приложение: эпический супер челлендж для глав держав. Полезные правила! Могут помочь с режимом и приносят очки, если точно соблюдены: гулять на природе, не есть мучное и жирное,
воздерживаться от репрессий и от войны.

Свистит и порхает в садах мелюзга весенняя, табун нелитованных песен несется вдаль. Звонят телефоны, пишутся донесения: курки, как всегда, на взводе — команду дай. Правители горбятся, сунув в экран голубой носы, от зуда убийства уходят подальше в лес, приказов не шлют, пыхтят, собирают бонусы: сорвешься разок — обнуляется весь прогресс. Сидят генералы в пабах, достали удочки, один покупает ракетку, другой совок. Стрекочет шпион, звенят цифровые звездочки, и больше под небом не слышится ничего.
munk-2

КЕФИР

Как выходят из дома,
если в кресле воркует кот,
и рассада раскинула шелковые ладони.
Как выходит из дома тот, у кого билет
на большой самолёт
к бирюзовой воде и дыням.
Как выходит из дома тот, кто не одинок,
тот, кто мамино сердце,
руки дочери, рёбра брата.
Как идут по проспекту, если земля согрета,
и какая-то мелочь цветет
вдоль всего маршрута,
если в кухне окно не мыто,
сломан дверной звонок.

Говорю себе: ладно, я же
просто дурик в ярком плаще,
не держу под рукой
вечно собранный чемодан,
с идиотом толкую реже,
с людоедом молчу вообще,
в страшном сговоре сам с собой
состою один.
Мне и сборов-то всех --
прикрутить свой несложный быт,
потупить в холодильник:
что там проще сразу в ведро.
Вот не выбросить ли кефир? --
к понедельнику выйдет срок.
Не, пускай пока постоит.
Пусть стоит.
munk-2

* * *

Был ли ты стрекозой или майской грозой,
полз ли сон твой лозой
или мчался борзой,
что бормочешь ты шепотом, стоя босой
в семь утра,
в центре средней своей полосы?
Что за звуки мычишь, намывая щеку,
и смотря, как у раковины на боку
водяные вспухают жилы,
слыша, как трубы воют.
Все ли живы?
Все ли на воле?

Из вагона сочишься угрем в переход,
распластавшись, плывешь,
как ковер-пароход,
сквозь кипящую гущу мальков и господ,
продавцов, осьминогов, студентов, торпед,
чтобы выплеснуться в снегопад.
Следопыт угадал бы в следах на снегу
то, что я, следовед, прочитать не могу,
то, что скроют, пусты и лживы,
радиоволны.
Все ли живы?
Все ли на воле?

Неуместны вопросы, но заговор прост,
пой всерьёз, как псалом,
ляпай в шутку, как тост.
Перечти всех своих: из болот и из гнезд,
коз, тритонов и крыс, всех фасонов и рас,
восходящих, лежащих, катящихся вниз.
Отмотай всех к началу, засни и смотри,
как слетали на сахарный наст снегири,
как вы всё проверяли: горит -- не горит,
прыгал почерк, ботинки скакали в пыли,
у кота не боли, у кита не боли,
как сигали за гаражи вы,
подсолнухи крали с поля.
Все ли живы?
Все ли на воле?

Что-то рыщет, ища поживы.
Вот один, там, где было двое.
munk-2

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ [композиция]

Ни сачком уловить

бесстыдную легкость детства,

ни приметить точку, где время его доело.

Вот вы стаей несётесь к речке,

вереща и забыв раздеться.

Десять пыльных местных чертят

и ты -- городской маршмеллоу.

Мелкий -- мокнешь до синевы

и ныряешь в любую лужу,

без скандала и боя не покидаешь пляж.


Что ж, ликуй, получай монтаж.

Сам живешь. Сам жуешь свой ужин.

Сам себя, запихнув в обнову, отводишь в ложу.

Месяц в городе возле моря.

И что же? Что же?

Даже ножку не обмакнёшь?


Месяц в городе возле моря,

каким уродом

предстаешь пред собой семилетним:

не плескался, имел -- не брал.

Просто слушал его дыхание где-то рядом,

просыпаясь в пустую вселенную в пять утра.

И ходил каждый час проверять,

как тревожный сторож,

все ли мачты на месте,

в норме ли горизонт.


Ладно, всё это сопли.

Но стихи -- часто сопли, что уж.

Как-то раз

по дороге домой замечаю окна СИЗО --

тоже с видом на море.


Владельцы бежевых спален,

посетители устричных,

зрители грустных пьес

от такого бы вида плакали и мечтали

натворить что-нибудь,

попасться да и присесть.


Возвращаюсь к своим проблемам:

эклеры -- редко;

текст, как видите, рыхлый;

жизнь ничему не учит.

Я не знаю: море в окне украшает клетку

или делает жутче?


Собираюсь ползти домой, 

ну, вернее, в место постоя.

И мечта у меня простая --

снять ботинки и выпить чая.

Но иду под уклон,

разгоняюсь, бегу, взлетаю --

потому что могу,

и погода не подкачала.


Владивосток, 2020

munk-2

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ [живопись]

Как бы ни был изящен узор ледяной:

крылья, лилии, ковыли --

кто-то теплый пройдёт и ладонью дыру протопит.

Просто древний рефлекс,

жест пещерный: тут мы прошли,

излучали жар, извергали слова и топот.


Ты, конечно, не думаешь так,

просто смотришь, как тает лед.

Завитушки -- хлам, поскольку тебе пять лет,

ты и кот-теплый-бок, ты и бог из палеолита.

Трудный вечер сегодня у бога и у кота,

из паркетных щелей растекается темнота.

Ты сбежал бы, да дверь закрыта.


Ты рассеял бы мрак (есть ночник), но давал зарок.

У тебя есть медведь и лев, но какой с них прок.

Ты обычно могучий, невозмутимый, ловкий.

Просто племя твоё, нарядившись, ушло в кино:

наревелся, охрип и оттаиваешь окно,

чтобы высмотреть их, идущих от остановки.


Как бы ни был изящен узор ледяной:

свод в нервюрах, ряды колонн --

кто-то теплый оставит проталину приходящим.

Не попасть за стекло,

но хотя бы смотреть в тепло,

где, как рыбки, мелькают родные, таскают вещи,

гладят спящих своих мальков, кривозубых, тощих,

и вздыхают едва заметно и тяжело.


Новосибирск, 2020

munk-2

РИСУНОК ЖИВОПИСЬ КОМПОЗИЦИЯ [рисунок]

Память -- не ткань, а котел реприз,
как в разговорнике инглиш-рашн.
Что-то вроде:

-- Как мне пройти к молчальной?
-- Молчальная на углу.


-- У меня умирает рыбка, -- грустит Наташа.
-- Что-то предпринимаешь? -- спрашиваю.
-- Стучу, -- говорит, -- по стеклу.

Мы с Наташей идём в художку
под майским ливнем.
Здравый смысл верещит "ангина",

но мы не внемлем.
Даже луж не обходим,

гордо шествуем Мокрым Маршем,
из-под всех козырьков и крыш

нам свистят и машут.
Мы едим пломбир и поём --

придаем завершенность действу.

Кстати, даже простуды не будет.

Учитель велит раздеться
(в наши дни тревожное место) и целый час,
бросив Наташе скатерть (ситец),
мне — гардину (атлас),
утюжит нашу одежду, пока мы с довольным видом,
разряженные, как греки, копируем глаз Давида.


Вам неважно, но я скажу.
У меня тогда получился собственный глаз,
а у Наташи — глаз А. Г. Кузнецова,
учителя рисования. Но не этого, а другого.


Нас учили конструкции глаза,

тому, что нельзя начинать с глаза,

как пишется фреска, и как представляться веско.

Мы учились чернила втирать в порезы,

кисть вытирать о студийные занавески

и вылить в вазу с засохшей розой

бурую воду с краской

(мы были домашние дети,

и делали вид, что мы не,

но как-то весной стебелёк сухой

зацвел у нас на окне).


Память -- вода, но не эта, в кране,

когда прикатил, тарелку берешь под пельмени,

и чувствуешь -- липкая.

И думаешь -- мама стареет.

Стоишь и перемываешь весь шкаф,

будто это что-то изменит.

Не та, в допотопной вазе,

не в кране, не в батарее.

А та, у которой мнешься на светофоре,

за пару секунд до того,

как что-то промчится, серее горя --

обрызгает с головой.

Казань, 2020

munk-2

НЕ ВЕДАЯ СТЫДА

Что я думаю, когда бросаю
на кучу земли и лапника
последнюю ветку?
Что фильмы и сериалы
создают ложный образ этой минуты.
Что надо куда-то деть и лопату,
и одежду свою вот эту.
А свитер, кстати, любимый.
Слышь, как там тебя, Игорёк,
лучший свитер из-за тебя похерю.
А мог пропетлять,
промолчать, проглотить, проехать.
Подумаешь, важность --
шутили и хохотали.
Могли и не дошутиться,
не выдумать просто случайно
такую крутую вещь.
И всё, никаких проблем --
попили спокойно кофе и разошлись.
Но нет же, черт меня дернул ляпнуть.
И черт тебя дернул ответить.
И черт меня дернул прямо аж скетч
сыграть какой-то экспромтом.
И черт тебя дернул шепнуть,
слушай, это же гениально.
И черт меня дернул достать планшет,
и записать всё дословно.
И черт тебя дернул воскликнуть, ух ты,
так вот, как рождаются тексты.
Из глупости из такой, из буквально мема.
А я-то думал, прости, что это от бога.
А вот оно как, на бегу,
а я внезапно свидетель,
и даже, странно, но факт,
немного участник.
Нет, знаешь, свитер оставлю,
простирну хорошенько.
Сейчас такие машинки,
такие средства для стирки,
что тот,
кто ругает ребенка за грязь на куртке,
делает это от глупости, больше ни от чего.
Свитер точно оставлю,
а лопату подброшу на стройку,
это умно, лопату в лопатный стог.
Мы вообще, хоть и выглядим малахольно,
мозгом сильны, Игорёк.
В общем, тебе уже ровно, но чтоб ты знал:
это и правда от бога.
Точно от бога.
2020