У порога на выброс

Так хотелось уйти от клише, но нет:
старичок из болотца,
протягивая копытце,
говорит: клянись, что оставишь мне
то, что в доме своём не знаешь.

Всякий где-то читал эту чушь:
там про первенца, печку, мышь,
и картинка на развороте была цветная.

Все когда-то это читали, но не уловили сути.
Можно вечно слушать подкасты,
листать соцсети,
можно шастать, развесив уши,
по проспектам протестам барам,
проповедовать голубю-гопнику, уткам-дурам.

Но придётся потом осознать,
в чём тут был подвох:
ты не знаешь в доме своём
ничего.

Вот к примеру, рынок у вас на углу,
где мусора гоняли урлу,
был здесь дольше, чем знают карты,
чем помнят летописи,
чем ты можешь нагуглить в своём PC.
Если место людное -- рынок будет,
как ни жги его, ни сноси,
как ни строй зигзагом на лобном месте
румяных детей началки.
Хочешь в море найти кита --
ищи, где клубятся чайки.

Здесь у нас позорный монтаж:
крики чаек, прыгаем в тёплый климат,
где у всех замечательное вино
и ужасно отсталый сервис.
У Виталика в среду пропал багаж,
у Кристины симка -- три-джи голимый,
а Вадиму письмо не идёт давно,
всё убого реализовано,
неюзабельно решено --
непонятно, с чего мы тут все расселись.

Есть же царство, где всё круглосуточно:
пытки, пицца, аресты, латте.
Где летает всё: курьеры, такси, ракеты;
где высоты взяты, глубины давно пробиты,
кто замешкался -- тот балласт.
Где у службы писем в тюрьму -- дизайн
и чудесные личные кабинеты:
так удобно писать,
так легко пополнить баланс.

Просто тыцнул на кнопку, и пишешь всласть
храбрым, хрупким, пока еще не убитым.
Держишь в памяти всех, кто в цепочке есть --
бота, цензора, адресата.
Адрес: Милый дом, Крокодилья пасть,
индекс, номер, бланки ответа.
Метр короткий, но эта часть
длинновата.

Как лист увядший падает на душу
и всю насквозь проходит без помех,
не задевая ничего, не руша
структур её прозрачных -- глянь на тех,
стоящих в недрах серого вагона
и пьющих сквозь решетку белый свет. 
Взгляни на них легко и отрешенно,
махни рукой и улыбнись им вслед.
Им долго ехать, к краю панорамы,
волкам, снегам, не тающим упрямо,
и все моменты вспомнить время есть,
когда их чьи-то братья, дети, мамы
просили быть людьми, смотрели прямо,
смиренно называли “Ваша честь”.

Опять полдня проспали, а могли бы
сходить куда-нибудь. Да хоть во двор.
А впрочем, ей в тот год,
чтоб быть счастливой,
был нужен он -- и больше ничего.
Он новости читал и ел с подливой
какое-то живое существо.

И вдруг сказал: «‌‎Ты видела? Писали,
что этот твой, ну как его -- убит.
Сегодня опровергли, пишут -- сам он.
Всё может быть, но способ сложноват:
мне кажется, такое месяцами
готовят и обдумывают, нет?

Но если правда, это лучше: всё же
не чья-то злая воля, а его».
Он потянулся сладко, с хрустом даже,
красивой кистью почесал живот,
другой по шее хлопнул -- уничтожил
какое-то живое существо.

Она засуетилась, буркнув что-то
неважное,
мол, нужно в магазин.
Но думала, что лучше быть убитым --
по крайней мере, будешь не один.

И выбросила склянку из-под пива,
в которой месяц как, а может, два --
засохло, гордо и неотвратимо,
какое-то живое существо.

Мы провели прекрасный день вчетвером,
я, Аня, Таня, Лёша, 
а потом условно сгорели в условном пожаре.
Дело было так: 
после ужина разбрелись по своим номерам,
угрелись, заснули сладко, 
как взрослый может заснуть 
исключительно после бани и водки.

Просыпаемся от пожарной тревоги, 
не сразу понимаем, что происходит:
голос грозный небесный орёт на польском
что-то вроде "спокойно покиньте здание",
но тревога обрывается на полуслове,
и мы решаем:
ну и слава богу, видно, это ошибка.
И засыпаем мгновенно.

И едва засыпаем -- тревога включается снова
и снова быстро смолкает.
Мы смотрим в окно, мы нюхаем воздух,
ну как же так: ни огня, ни дыма,
ни людей, покидающих лобби.
По правилам, говорю, безопасности, 
всё равно нужно выйти.

Не похоже, правда, чтобы мы горели.
Похоже скорее на сбой, какую-то шалость,
самонадеянного курильщика 
в некурящем номере, 
сбрендивший датчик в прачечной,
ошибку в программе.
И мы засыпаем снова, решив, что на третий, 
вот на третий уж точно выйдем.

И третий гремит, и приходится одеваться,
искать по указателям лестницу,
спускаться во двор отеля. 
Чтобы всё еще не увидеть никакого пожара,
а только таких же растерянных постояльцев,
и мигающую, как ёлка, пожарную машину.

Вот, возьмите вина, говорит сотрудник отеля,
это была ложная тревога, 
мы всё проверили, всё в порядке.
Извините за беспокойство.

А ведь мы условно сгорели, говорю я Ане, 
отхлебывая дармовой просекко.
То есть, Таня условно совсем:
выходя, мы её не забрали;
мы с тобой -- условно задохнулись 
в ожидании сказочной третьей тревоги;
а вот Лёша вышел быстрее:
должно быть, спасся,
то есть, условно спасся,
из условно горящего здания.

Здесь так хочется всунуть вывод,
что вот так мы всё и проспали.
Ждали третьей тревоги, не чуяли дыма,
не видели пламени, игнорировали мигалки,
почитали условный срок за великое благо,
а условных воров и убийц -- за сбой, 
погрешность в архитектуре
в целом очень славного мира.

Но всё же я не совсем еще конченный автор, 
так что прошлые восемь строк
считайте, пожалуйста, условно удалёнными,
давайте, вы их условно не видели, и забудем. 
Это просто разорванный сон не идёт обратно,
особенно, если ты неразумный, беспечный,
неэффективный, условно сгоревший,
условно тонувший, условно поймавший вирус,
условно читавший какие-то толстые книги,
можно дальше припомнить,
но не будем: точка, подпись, печать. 

А еще довольно сложно заснуть, 
без моих котов, шепчет Аня. 
Пофырчать тебе? -- спрашиваю. 
И стараюсь как можно лучше фырчать.

Опять подкараулила его,
как бы случайно встретила в подъезде:
“А заходите в гости как-нибудь,
да хоть сегодня, я как раз сварила
варенье, любите из ревеня?”

Сказал “я постараюсь”. Не зашёл.
Потом лежал и думал, отчего же?
Нормальная же, или даже лучше:
хорошая. Варенье вон сварила,
неясно, правда, из чего. И ноги.

Конечно, плохо спал. Ревень приснился:
лиловый, крупный, с бивнями, усами.
Ревел, волок бесформенную тушу
по лестнице на их седьмой этаж.
Но запах источал приятный, нежный.

Проснулся и решил: зайду сегодня.
Полдня крутился у глазка дверного:
когда уже включаешься в игру,
то ничего не кажется абсурдом.
Напротив, всё осмысленно и ясно.

К примеру спать всегда башкой на запад,
годами в паре метров друг от друга,
но через стену: трубы, арматура,
бетон, шпаклевка, шесть слоёв обоев,
след от гвоздя, рисунок детский, бра.

Вот тоже слово странное какое.
Опасная, загадочная бра.
Она, похоже, ревеня сестра.

Вот скучаешь, наказан, в углу,
и думаешь из угла:
если с нами какой-то бог --
то богиня Мгла,
наша общая мамка, она нас не родила,
но она воспитала.
Что сама сожрала, тем кормила.
Что умела, то и дала.
Многодетную мать обвинять --
последнее дело.

Вот мы зреем плодом стозевным,
несёмся во мгле стремглав.
Вот склонились над люлькой
овцы, феи, псы, голубицы.
Умиления ропот, мелькание крыл и лап.
Все желают младенцу
богатства и прочих благ,
и никто никогда не желает
не стать убийцей.

Наливайся, румяный и злой,
как борец сумо.
Вятским глиняным шаром
катись под откос со свистом.
Мы открестимся позже:
да что вы, оно само!
Мы его не пекли, не растили --
оно само.
Ждали, будет тюльпан, анемон,
а взошел ОМОН
в нашем райском саду,
нежном, розовом, золотистом.

Ждали, будет пирог:
тесто вспухло, взвело курок,
разъяснило свои понятия и расценки.
С подоконника прыг
и пошло собирать оброк.
Дрожжевой юморок,
рядом пляшет ручной абрек.
Зайке серому срок,
волку срок и медведю срок.
Остальные – терпите,
чо вы ахаете, как целки.

Неизбежный распад --
наш единственный верный врач.
Злой поскрёбыш сгниёт со всеми,
на том же поле.
Сбереги себя, выбери мчаться прочь,
грызть до крови родную речь.
Эти ужас и дичь всех обязаны перепечь,
но уж точно не в булку,
пряник или калач.
Я, к примеру, надеюсь на то,
что меня – в кирпич:
молчаливый, полезный, устойчивый
и без боли.

И не то, чтоб она специально
слушала телек,
просто дома его не гасят ни днём, ни ночью.
Что с них взять: кто не гипертоник,
тот неврастеник --
он для них, как морской прибой,
как сверчок за печью.

Для неё этот треск вестей,
что язык команчей:
редкий шифр сквозь помехи лжи,
на любом канале.
Стынет август. Кончается век.
В брюхе бьётся мальчик --
из воды, тесноты и тьмы подаёт сигналы.
Понимает, что шансов нет,
лупит в борт ногами.
Мы тут все в тесноте и тьме:
молодой на старом,
дом на севере, койка в комнате,
мальчик в маме.
Мы спасём тебя, милый,
мы скоро тебя достанем.

Будешь царь и зефир,
трогать море, пробовать силу,
есть сосульку, бояться мошки,
смотреть корову.
А в седьмом в первый класс.
В восемнадцатом кончишь школу.
Бакалавра, допустим, получишь,
к двадцать второму.

Не ложись на краю, откатись,
чтобы так и было.
Просто выбери сушу, лето,
визг мелюзги, луч
пробивает листву
и лижет плеча изгиб, лоб.
Так красиво. Так будет.
Все дороги ведут
к футболу,
книжкам, песням, любви.
Пой и пей свою пепсиколу,
что там нужно, кроме неё,
звезде рок-н-рола?

Далеко укатилась пуговичка по полу,
не нагнуться за ней,
ну не звать же своих на помощь.
Странно мальчик притих,
страшный август до верха полон.
Необъятное брюхо
тьмой омывает полночь.

Шестнадцатого февраля две тысячи
двадцать второго
я сижу в кафе
на Александровском проспекте
лучшего города во вселенной.

Будни. Рано. Здесь только я
и пара влюбленных.
С ними менеджер из агентства:
с каталогом букетов, тортов, колец,
идей оформления лимузина.
-- Или что вы хотите? Карету?
Можем карету.
Но учтите, это красиво снаружи,
а изнутри -- ну такое.

Мой кофе давно закончился,
но я не в силах уйти.
Чужое счастье, как печка:
тепло, красиво, чудесный треск.

-- И вот, наконец-то -- платья!
Все трендовые цвета.
-- Какие еще цвета?
Изумленно спрашивает жених,
он впервые за час подал голос.

-- Я имею в виду оттенки.
Белый, молочный, слоновая кость,
яичная скорлупа, жемчужный, пломбир.
Множество вариантов.
Но кстати, вот что забавно, в этом году
по непонятной причине
самый модный -- обычный белый.
Я называю его
старый добрый белый.

Шестого ноября две тысячи
двадцать второго
я сижу на Проспекте Свободы
тоже красивого города.
Вспоминаю о них.
Как они там? Поженились?
Отложили до лучших времен?
Расписались сурово, без шелухи,
под звуки воздушной тревоги,
стрекота ПВО, гула дронов?

Или решили --
живём один раз, гуляем.
Бросаем букеты в цель.
Пляшем и пьём три дня.
Лимузин, нет, карета, торт,
платье цвета акация в мае.
Цвета облако над Днепром.
Закарпатский снег.
Свежая брынза с привоза.
Туман на рассвете, когда непонятно,
где кончается море,
и начинается небо.
Множество вариантов.
Множество вариантов.

В школьных уроках английского
я больше всего боялась диктантов,
потому что путала meet и meat,
ship и sheep, chick и cheek.

Писала:
Корабль ест зелёную траву.
Большая овца уходит в море на рассвете.
Мне нравится эта жареная встреча.
Бабушкины щеки желтые и забавные.

Если вас услышит носитель,
говорил нам кто-то из преподавателей,
если вас услышит носитель,
ему будет неприятно, а вам будет стыдно.

Мой английский с тех пор подрос,
но остался хромым и чахлым,

Как-то на острове посреди океана
я и мой корявый английский
общались с соседкой по хостелу, китаянкой. 
Она рассказала, что проехала на автобусе
Техас, Луизиану и Флориду,
и вот во Флориде, в Майами, 
её догнала тоска,
потому что она не нашла там китайского квартала.
Эта история в точности повторяла мою.
Я ехала тем же маршрутом,
и тоже именно почему-то в Майами,
городе уличных танцев, пляжей, коктейлей, счастья и солнца --
до вытья захотела домой, 
в ноябрьский грязный московский сумрак.

А до этого на окраине Орландо,
я и мой убогий английский
рассказывали бездомному парню,
сидя на тротуаре в плохом районе,
о том, что моя страна год назад
напала на соседей
и отобрала остров Сливки
(я и сейчас не помню, как сказать "полуостров").
Вечно люди придумают какое-то дерьмо, кивнул он, 
неопределенно махнув рукой
в сторону района получше.

Мы с моим кособоким английским
покупали летнее платье
(детка, зачем ты прячешь фигуру),
искали дорогу к прачечной
(мне нужно помыть одежду),
объясняли правила настольной игры
(а потом эти ребята умирают и возвращаются домой той же дорогой).

Оказалось, что дело вообще не в языке.
Я, носитель русского языка,
слышу носителей русского языка --
и все слова в нем перепутаны.
Но мы с моим неуклюжим русским
не отчаиваемся, заучиваем слова
и полезные для общения фразы. 

Если тебя ударили, 
подставь второго цыпленка.
Рада вас мясо.

26 июня 2022